14/11/2017

Семь дней в воздухе (2)

Краткое содержание: катастрофа за катастрофой, а в конце чудесный финал, и даже дарят подарки.
Отучилась я в университете первый курс, проторчала лето в деревне и настала пора ехать учиться дальше. Она настала в середине октября, потому что до этого времени все были на картошке, а я честно и благородно болела бронхитом, чему была страшно рада. Купили мне родители билет на самолет Уфа-Москва и в пятницу поехали мы с папой в аэропорт. Однако рейс задерживался – сначала на час, потом на два часа, потом опять на час, потом папа пошел с кем-то перетёр и ему сказали, что раньше утра самолет не улетит – в Москве густой туман, все аэропорты закрыты.

В субботу
 с утра аэропорт уже был переполнен: за сутки в Москву не улетел ни один рейс. Мы собрались было опять ехать домой, но вдруг объявили регистрацию. Я сдала в багаж свою сумку, полную книг, котлет и пирожков, попрощалась с папой и застегнула привязные ремни. С собой у меня был только полиэтиленовый пакет, а в нем – сокровища: два пузырька с контактными линзами и две бутылки физиологического раствора. Тогда линзы выдавались только за особые заслуги, а у меня в шестнадцать лет таковых пока не было, но был приятель, папа которого в молодости был чемпионом Башкирии по фигурному катанию, вот за его-то заслуги мне и выдали линзы. Отметим, что в те далекие времена не запрещалось и жидкости возить в ручной клади. Наоборот, считалось страшной дуростью сдавать их в багаж, где они могли разбиться и разлиться.
Три часа мы сидели в самолёте, после чего нас выгрузили обратно: Москва опять безнадёжно закрылась. Ну, мне что? Я оставила пакет на сидении, чтобы никто потом случайно не занял моё козырное место у окна (я тогда очень любила летать, особенно взлёт и посадку). Послонялась по аэропорту, и вдруг объявили, что рейс задерживается до утра. Поехала опять домой, под родительское крыло.
В воскресенье разразилась катастрофа (как мне тогда казалось): утром мы приехали в аэропорт, а мой рейс уже улетел ночью – Москва неожиданно “дала добро”. Улетел, неся во чреве мои пирожки и книжки. А пакет с линзами ждал меня, целый и невредимый, в милиции. Папа пустил в дело всё своё обаяние и связи, благодаря чему к ночи ему наконец удалось запихнуть меня в следующий самолёт, который надеялся взлететь. И он-таки взлетел! Но командир был настроен пессимистично: он сообщил, что предыдущий рейс (с моими котлетами) в Москву не пустили, он сел в Киеве, там и сидит. Так что, когда через час он сказал, что и мы летим в Борисполь, никто особо не удивился. Не долетев до Киева совсем чуть-чуть, мы повернули обратно: Москва снова открылась.
И утром в понедельник мы наконец приземлились - но, увы, не в Москве, а в Пулково. И не мы одни. Вокруг, насколько хватало взгляда, можно было видеть только самолёты. Ничего, кроме самолётов. Первые полчаса мне было очень даже интересно, потому что я никогда не видела иностранных самолетов – JAL, KLM, Lufthansa… Однако за нами никто не приезжал. Потому что Пулково к такому повороту событий совершенно не было готово, не хватало ни трапов, ни автобусов. Естественно, еды никакой у нас не было, вода тоже быстро кончилась, а под конец и туалеты сломались и закрылись. Единственное, чем облегчили страдания части пассажиров – открыли люки, так что курильщики могли курить, а некурильщики, вроде меня, дрожали от холода.
Вот сколько может продержаться человек в таких условиях? Оказалось, почти сутки: сели мы около 6 утра, а трап приехал около 2-х часов ночи. Пока нас везли в аэропорт, я в уме составляла план действий: 1. Туалет. 2. Буфет. 3. Найти три кресла и поспать. 4. Московский вокзал. 5. Пока все эти дураки будут ждать своих самолетов, я уже буду в Москве!
Как говорится, ха-ха три раза. Во вторник в Пулково нельзя было не только лечь или сесть. Даже встать было негде. Абсолютно все поверхности, какие вам только приходят в голову (включая кадки с растениями, лестницы, стойки регистрации, прилавки киосков – все) были покрыты людьми. Оставались узенькие тропинки, по которым лилась река из тех, кто еще мог двигаться – вплотную друг к другу, толкаясь и наступая на ноги. Вклинившись в эту цепочку, я добрела до туалета, где простояла в очереди полтора часа. Потом еще столько же – за беляшом. Из разговоров я узнала, что никаких билетов ни на какие поезда ни в Москву, ни в Новгород, ни куда бы то ни было еще, ни на пассажирские, ни на дополнительные, ни СВ, ни на какие поезда вообще – нет на ближайшие две недели. На электричках творится смертоубийство. Да что говорить – госсекретарь США Шульц, летевший в Москву на переговоры с Горбачевым, тоже как миленький сел в Пулково и поехал в Москву на поезде.
Я окончательно пала духом. У меня совсем не осталось сил. Мне смертельно хотелось спать, но это было невозможно, потому что некуда было сесть. По радио рекламировали бесплатные автобусы, которые отвозили пассажиров в какой-то дворец культуры, но вернувшиеся оттуда рассказывали, что там уже такая же толпа, буфетов нет, туалет один на всех, так что лучше уж торчать в аэропорту – по крайней мере, есть какая-то надежда.
И вдруг в среду мне волшебным образом повезло, причем дважды. В полном изнеможении я оказалась возле грузовых весов (такая железная коробка метр на метр на метр), из которых как раз вылез человек. Я туда прыгнула и немедленно заснула. Под утро меня разбудила женщина, которой понадобились эти весы, но я успела отдохнуть. А потом, когда я опять наматывала круги по аэропорту, прямо рядом со мной открылось окошечко и в нем начали продавать билеты на еще один дополнительный поезд.
С трудом соображая, что к чему, я погрузилась в вагон. А там меня ждали замечательные, вожделенные вещи: матрац, подушка, одеяло. Обычно я почти не сплю в дороге, но тут просто вырубилась. Поезд ехал себе и ехал, а я спала. Настало утро, а я спала. Заперли туалеты, а я спала. В четверг поезд остановился на платформе Ленинградского вокзала, а я спала. Меня пытались разбудить пассажиры, потому что их вещи были под моей койкой, а я спала. Пришел проводник, а я спала. Наконец он полил меня холодной водой, потому что поезд уже собирался уезжать в депо, а пассажиры отказывались выходить без своих чемоданов. И тут я проснулась. Кое-как пришла в себя, под осуждающими взглядами натянула штаны (с тех пор я в поездах никогда не раздеваюсь, как бы ни было жарко).
В полном одурении я доехала уже не помню куда, то ли в общежитие, то ли к родственникам, там рухнула в кровать и проспала до следующего утра. Проснувшись в пятницу теперь уже как огурчик, я поехала в Домодедово – узнавать о судьбе своей сумки с пирожками и книжками, улетевшей в Киев. Как ни странно, нашла я ее сразу – в отделе невостребованного багажа. Только она была вся изорванная. Поскольку я уже была снова полна сил и энергии, то решила кому-нибудь пожаловаться. Человек в форме меня молча выслушал, после чего стянул с полки чью-то чужую сумку, вытряхнул из нее содержимое, вручил сумку мне и выставил меня вон.
С двумя сумками я вернулась в Москву, и на этом путешествие наконец закочилось. Это был день моего рождения, мне исполнилось семнадцать лет.

Всё это я изложила Б. на корявом итальянском языке, и он уехал в Рим со спокойным сердцем: человека, который в молодости пережил такое, ничем не возьмёшь.

No comments:

Post a Comment